26.02.2015

Российский «гей» умер, не успев родиться

    gayusahistory

     

    ЛГБТ-активист Валерий Созаев
    о кризисе в российском гей-движении и
    об успешном иностранном опыте

     

    Разговор о политическом по-русски крайне запутан. Как указывает Андрей Юров, и вслед за ним российское правозащитное движение, в английском policy и politics не тождественны: в одном случае это гражданский активизм, в другом – борьба за власть. При этом власть в данном случае понимается узко инструментально как государственная власть. Такое понимание позволяло, по крайней мере на дискурсивном уровне, правозащитному движению отделять себя от политического, оппозиционного движения. Одна из главных деклараций правозащитников: «государственная власть наш партнёр» и «мы помогаем государству выполнять взятые им на себя обязательства». Такие декларации естественны в контексте дискурсивного пространства международного права прав человека, и являются вполне рабочими в странах с развитой демократией, верховенством права и работающими механизмами гражданского контроля за государством.

    К сожалению, в российском контексте эти прекрасные мантры не смогли убедить государство, и в современной России наблюдается беспрецедентное для новейшей истории страны давление на правозащитников. Здесь следует отдать должное государственным политтехнологам: если правозащитное сообщество до сих пор продолжало (по крайней мере риторически) рассматривать власть и политику сугубо в модернистском понимании, государственные политтехнологи и риторически и практически стали рассматривать власть и политику так, как об этом пишут постмодернистские мыслители. Тотальность политики, неизбежность власти, проникновение власти и политики во все сферы жизни, включая тело (биовласть по Фуко) – это всё находит воплощение в нынешних действиях властной элиты.

     

    ПОЛИТИКА НАЧИНАЕТСЯ В СПАЛЬНЕ,

    ПРОДОЛЖАЕТСЯ НА КУХНЕ И В ТУАЛЕТЕ

     

    В этой связи лично я чувствую потребность обратиться к тому опыту, который помог сформировать все те идеи, которыми сегодня так успешно пользуется власть и так неумело пользуются активисты различных гражданских и правозащитного движения, к опыту 60-70-х гг. ХХ века. В первую очередь к опыту гей-движения и частично феминизма второй волны.

    Радикальные 60-е начались с декларирования тотальности политического: «Личное – это политическое». Нет и не может быть никакого разделения на приватное и публичное. Политика начинается в спальне, продолжается на кухне и в туалете. И то, что происходит в парламенте – это лишь вершина айсберга. Невозможно изменить то, что происходит в парламенте, не изменив того, что происходит в спальне.

    Изменение того, что происходит в парламенте – это политическое желание. Государственная система в данном случае выступает объектом желания. А субъектом желания выступает тот, кто хочет произвести эти изменения. В нашем случае это гей и феминистское движения.

    Здесь примечательно не только то, что ранее объективированные женщины и сексуальные меньшинства перевернули субъект-объектную систему, в которой до этого государство объективировало их. Но ещё и то, что эти движения достигают своих целей с помощью символического насилия. Безусловно, феминистское и гей-движения декларировали главными своими методами – методы ненасильственной борьбы с периодической эскалацией насилия (в качестве самообороны, но иногда и вполне в качестве нападения).

    К сожалению, здесь необходимо озвучить ещё одну теоретическую банальность: когда разговор заходит о власти, разговор всегда будет касаться и насилия. Власть и насилие взаимосвязаны: одно невозможно без другого. Даже если это насилие не прямое физическое, а символическое, информационное. И это насилие осуществляется не только по отношению к государству, но и по отношению ко всему остальному обществу, которое даже если и пытается остаться беспристрастным зрителем, но всё равно втягивается в это противостояние. И это не удивительно: социальные движения заинтересованы привлечь под свои знамёна как можно больше «простых людей», а государство начинает противостоять этой «пропаганде», ограждая «простых людей» от неё. Также не стоит забывать и о контрдвижении, которое рождается внутри гражданского общества в той его части, которое стремится сохранить статус-кво и, по сути, выступает поддерживающим по отношению к государству и таким образом легитимирующим его политику против (в нашем случае) гей и феминистского движения.

    Итак, феминистское движение было политическим движением. Гей-движение было политическим движением. Цель – изменение властной структуры общества и перераспределение власти. В одном случае в интересах женщин, в другом – в интересах сексуальных меньшинств.

    Что значит «изменение властной структуры общества и перераспределение власти в интересах сексуальных меньшинств»? И зачем это понадобилось?

     

    КАК И ВСЯ РОССИЯ,

    ГЕЙ-ДВИЖЕНИЕ В КРИЗИСЕ

     

    Пол, гендер, сексуальность – это те фундаментальные категории, которые определяют очень многое в мировоззрении как западного, так и российского человека. В этом смысле стоит прислушаться к критике, раздающейся «справа», когда эти критики говорят о том, что феминизм и гей-движение изменяют существующую цивилизацию. Это действительно так (у меня иногда складывается впечатление, что некоторые «правые» критики куда более проницательнее, чем большинство гей-активистов, по крайней мере российских). Это правда, что гендерное равенство никогда не было ценностью западной цивилизации и что продвигая его как ценность, мы влияем на изменение цивилизации. Это просто факт, достаточно просто прочитать тексты социологов на эту тему. И если приверженцы феминизма и гей-движения этого не признают – тем хуже для нас. Было бы лучше это признать, потому что от «правых» нас отличает не признание этого факта, а его оценка как в текущей, так и в долгосрочной перспективе: мы верим, что гендерное равенство – это благо, которое ведёт к процветанию общества, а «правые» верят, что это зло, ведущее к гибели общества, а благо - это «традиционное» распределение гендерных ролей. То же самое, в общем-то, касается и вопроса о гей-сообществе: легитимация гомосексуальности не была ценностью для западной цивилизации по крайней мере последние две тысячи лет и было бы странно ожидать, что замена этой культурной ценности произойдёт на достаточно глубоком уровне за 5-10-20 или даже 40 лет пусть даже очень упорной работы.

    Я не открываю Америку, обо всём этом писали феминистские, лесбийские и гей авторы в те самые 60-70-е гг. ХХ века.

    В этом смысле важно подчеркнуть, что в поздние 60-е в начале 70-х происходит радикальная трансформация в структуре женской и мужской гомосексуальной идентичности. Если до этого момента говорили о гомосексуалах (женщинах и мужчинах), то теперь всё чаще начинают говорить о лесбиянках и геях.

    Гомосексуал – это просто человек, который испытывает желание к людям одного с собой пола. Гомосексуала в общем и целом всё устраивает в существующем мире, он не стремится к борьбе, он не чувствует, скорее всего, своей причастности к сообществу, ему не нужны «права» и он не понимает, что такое «гей-гордость» (“proud to be gay”, но не ‘’proud to be homosexual”). Для гомосексуала главное – это возможность иметь место, где он может найти сексуального партнёра. Некоторые гомосексуалы живут в стабильных моногамных отношениях, скрывая свои отношения от всех, потому что «это наше личное дело, другим не зачем об этом знать». В этом смысле гомосексуальная идентичность работает на поддержание традиционной гендерной властной системы, в которой доминирует гетеросексуальность.

    В то же время «гей» или «лесбиянка», как это стало звучать в начале 70-х, – это политическая идентичность. Гей – это участник гей-движения, движения за радикальную трансформацию всей гендерной и сексуальной властной системы общества. Быть открытым геем или лесбиянкой в это время значило совершить революционный выбор. «Любая женщина может быть лесбиянкой». «Открой в себе гея». При этом подлинной революционной (освобождающей) гомосексуальностью провозглашается даже не открытая гейскость гомосексуалов, а открытая гейскость гетеросексуалов, поскольку именно гейскость гетеросексуалов подрывает установленную гетеросексистскую сексуально-гендерную властную систему, построенную на принудительной гетеросексуальности. Понятно, что эти тезисы можно было выдвигать, игнорируя бисексуальность. С другой стороны, наоборот, эти тезисы утверждали всеобщую бисексуальность.

    Итак, изменение властной структуры общества в данном контексте означает создание нового общества, в котором принудительная гетеросексуальность будет заменена на возможность добровольного выбора своего сексуального поведения. Безусловно, для большей части общества это звучит весьма революционно. Поэтому здесь необходимо слово «выбор» заменить на «открытие», «нахождение» или что-то подобное, указывающее на то, что «сексуальная ориентация» не предмет выбора, а некая врождённая данность.

    На самом деле для радикального гей-движения «биологическая предрасположенность гомосексуальности» всегда была безразлична. Для этого крыла фраза «моё тело – моё дело» применительно к сексуальности была аксиоматичной: каждый взрослый человек имеет право вступать в сексуальные отношения с любым другим взрослым человеком, если это происходит по взаимному согласию. В этой установке уже можно рассмотреть грядущее в 90-е гг. ХХ века предпосылки для появления «квир» - якобы свободной от всех патриархатных и гетеросексистских предписаний идентичности и практики.

    В то же время, другая часть гей-движения продолжала говорить об особой «гей-идентичности». Для неё (этой части движения) вопрос биологического или социального происхождения гомосексуальности, в общем, также не был основным. Здесь просто декларировалось: гей-идентичность отличается от гетеросексуальной идентичности, а также подчёркивалась необходимость ограждать гей-идентичность от разрушительного влияния гетеросексуальности и культивировать гей-идентичность как особый способ бытия в мире.

    Безусловно, все эти дебаты были важны для тех политических стратегий, которые выбирали различные части гей-движения. Однако, сказать сейчас однозначно, что именно позволило прийти к тем достижения гей-движения в США: апелляция к биологической предопределённости гомосексуальной ориентации или выведение дебатов о гомосексуальности из поля моральных суждений («гомосексуальность сама по себе не делает человека моральным или аморальным, гомосексуальность – нравственно нейтральная характеристика»), сейчас сказать невозможно. Скорее всего и то, и другое, а также множество других факторов, о которых нет возможности здесь написать.

    В результате деятельности гей-движения 70-х гей-сообщество стало признанной политической силой. Да, открытых геев и лесбиянок было по-прежнему немного в органах государственной власти. Но не это было и целью гей-движения. В этом смысле гей-движение не боролось за власть в классическом смысле, как государственную власть. Но гей-движение одержало победу на уровне политического и сексуального тела общества, поскольку повестка дня гей-сообщества становилась частью общей политической повестки дня прогрессивистских сил, а принятие гомосексуальности, как допустимого паттерна поведения, стало маркером принадлежности к этим прогрессивистским силам и было воспринято в качестве новой культурной ценности.

    Безусловно, нельзя говорить, что в США это стало возможным благодаря тому, что какие-то гомосексуалы стали называть себя не «гомосексуалы», а «геи». Скорее здесь обратная последовательность: более активные политические действия привели к рождению гей-идентичности как новой формы сексуально-политического бытия человека. В присвоении в качестве самонаименования слова «гей» видится всё таже попытка выйти за пределы принудительной гетеросексуальности с её дискурсами криминализации и медикализации гомосексуальных субъектов.

    В России, с одной стороны, мы можем наблюдать схожие тенденции, но с другой – радикально отличные. Попытка заменить советское слово «гомосексуализм» на постсоветское «гомосексуальность» можно рассматривать как один из удачных примеров лингвокоррекции. Также и тот факт, что аббревиатура «ЛГБТ» также уже вошла в медиа-дискурс, не может не радовать.

     

    СЛОВА «ГЕЙ» И «ЛЕСБИЯНКА»

    В РОССИЙСКОМ СОЗНАНИИ

    НЕ ВОСПРИНИМАЮТСЯ КАК

    ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕНТИЧНОСТИ

     

    В то же время, использование аббревиатуры «ЛГБТ» стало вполне удобной ширмой: вроде бы, когда она произносится, называются все: и лесбиянки, и геи, и бисексуалы, и трансгендерные люди. Однако в действительности они не называются, а лишь подразумеваются, оставаясь в тени молчания (каждый ЛГБТ-активист, да и не только активист, может рассказать множество историй о том, что после называния аббревиатуры его спрашивали «а что это?»).

    Безусловно, в какой-то момент использование активистами аббревиатуры «ЛГБТ» было оправдано. Это было необходимо по нескольким причинам:

    1. консолидация сообщества – когда, например, в 2008 году организация «Выход» начинала работать, для нее это было одной из первых целей, поскольку было ощущение, что все «буквы», входящие в сообщество, разобщены. Использование аббревиатуры подчёркивало единство сообщества;

    2. опять же, когда мы начинали работать, уровень гендерной цензуры в СМИ был несравненно выше, и многие редакторы боялись и/или не хотели использовать слова «гомосексуальность», «гей», «лесбиянка» в своих СМИ. Использование аббревиатуры позволяло обойти гендерную цензуру.

    Нужно отметить, что несколько позже наши оппоненты стали также насыщать свой язык говорения о гомосексуальности, и тогда в СМИ появились «содомиты», «педерасты», «мужеложники» и «сексуальные извращенцы».

    При этом интересно, что слова «гей» и «лесбиянка» в российском сознании не воспринимаются как политические идентичности, но исключительно как указание на сексуальную ориентацию человека. В общем, это не удивительно, поскольку пришедшее в 90-е годы слова «гей» «лесбиянка» в медиа сразу же стали использоваться именно как заменитель существовавшего тогда тяжеловесного «гомосексуалист». Понятно, что и самими гомосексуалами в подавляющем большинстве эти слова были восприняты именно в этом значении и любое политическое наполнение из них было выхолощено.

    Это, кстати, одна из причин почему «обычные российские гомосексуалы» не понимают идей «гей-гордости» и «гей-парада». То, что в английском языке имело однозначную привязку к социальному политическому движению, в русском языке такой привязки не имеет. Как политическая идентичность российский «гей» умер, не успев родиться. «Лесбиянка» же, как политическая идентичность, в России, так и не родилась.

    Безусловно, основная причина того, что гей-движение в России испытывает проблемы не в словах, не в названиях и не в аббревиатурах. Проблем множество - как внутреннего, так и внешнего характера. И чем дальше, проблем становится всё больше. И это проблемы совершенно иного характера, чем те, которые были в США в 60-70-е гг. ХХ века.

    Как и вся страна, российское гей-движение в кризисе. Какой выход будет из этого кризиса – неизвестно. Гей-движение ослабевает и интеллектуально, и физически из-за эмиграции некоторой части активистов.

    Движение нуждается в переопределении своих политических целей в существующем контексте. А для этого нужна широкая дискуссия внутри движения. И одним из аспектов этой дискуссии вполне может стать вопрос о том, нужно ли вернуть слову «гей» то политическое значение, которого в России у него почти никогда не было. Конечно, это не главный вопрос. И даже не основной. Но он является одним из множества в ряду вопросов о стратегиях и тактиках движения.

     

    Валерий Созаев, ЦСИИ "Действие"

    2252
    iOnline.travel
    Получать новости
    Рубрики

    О проекте

    Контакты

    Напишите нам

    Социальные сети
    TwitterFacebook Вконтакте
    RSS канал
    Подписаться на rss канал сайта